Собраніе богослужебныхъ текстовъ Православной Церкви

Русскiй Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Осанна
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ
-
Литургика
-
Канонизація святыхъ
-
Ирмологій

Домашняя молитва

Каноны
-
Акаѳисты
-
Псалтирь Божіей Матери

Евхологій

Служебникъ
-
Требникъ

Слѣдованная Псалтирь

Псалтирь
-
Канонникъ
-
Часословъ
-
Мѣсяцесловъ

Тріодь

Постная
-
Цвѣтная

Минеи

Минея Общая
-
Минеи Богослужебныя
-
Архивъ

Церк.-учит. литература

«Златоустъ»

Греч. и древнерус. тексты

Греч. литург. тексты
-
Древнерус. литург. тексты

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - вторникъ, 27 iюня 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 22.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

ЛИТУРГИКА

Архим. Кипріанъ (Кернъ) († 1960 г.)
Крины молитвенные.

Велій еси Господи, и чудна дѣла Твоя и ниедино же слово довольно будетъ къ пѣнію чудесъ Твоихъ (Молитва на освящ. воды св. Богоявленій).

Этимъ лѣтомъ, бродя по сербскимъ монастырямъ, я зашелъ помолиться и къ святой Параскевѣ. Съ чувствомъ особаго благоговѣнія и нѣкотораго волненія подходилъ я съ котомкой за плечами, съ посошкомъ въ рукѣ, къ холмистому Церу по извилистой, пыльной дорогѣ.

Вотъ мелькнулъ красный куполъ, еще поворотъ дороги и бѣлая, яркая церковка встала передо мною. Калитка, заборъ и тропинка къ церкви... Остановился, перекрестился и съ трепетомъ вошелъ. Въ трапезной небольшой монашекъ въ бѣломъ подрясникѣ, съ рыжей бородкой и такими лучистыми глазами встрѣтилъ меня и указалъ какъ пройти въ церковь. Я перешагнулъ черезъ порогъ церкви и передо мною открылась та же картина, которую я иначе не назову какъ отрывокъ изъ Пролога, дивный разсказъ изъ Четьи-Минеи, ибо все мое недолгое пребываніе тамъ было именно жизнью въ какой то чудесной, иконописно-житійной обстановкѣ.

Двѣ мерцающія лампадки у мѣстныхъ иконъ, тьма въ церкви и лишь на клиросѣ нѣсколько свѣчекъ въ рукахъ у пѣвцовъ. Кое-гдѣ сѣрыя пятна кланяющихся фигуръ — это селяки сосѣднихъ деревень. Высокимъ голоскомъ читаетъ монашекъ каѳизму и гулкимъ эхомъ въ церкви тонутъ концы стиховъ. Тихо вздыхаетъ рядомъ со мною старушка въ большомъ платкѣ. Огромная тѣнь ея головы прыгаетъ по стѣнѣ. Выходитъ изъ алтаря въ мантіи служащій іеромонахъ и съ поклонами передъ царскими вратами читаетъ эктенію. Тягучій голосокъ каннонарха, отрывистое уставное пѣніе хора, поклоны, мерцающая игра лампадъ. Въ алтарѣ пономаритъ старый-старый схимникъ, весь заросшій сѣдой бородой и съ глазами Врубелевскаго пана исподъ надвинутаго на лобъ кукуля.

И такъ эти каждодневныя частныя службы, стояніе на клиросѣ съ братіей, чтеніе, общая вечерняя молитва, поклоны и тихій вздыхающій шопотъ: — «Іисусе Христе Сыне Божій, помилуй мя».

И среди всей этой братіи, среди этихъ русскихъ иноковъ стоитъ маленькая, черная фигура святителя. О немъ сказать нѣсколько словъ. Трудно говорить о такихъ людяхъ, страшно къ нимъ подойти. Съ особымъ благоговѣйнымъ трепетомъ склоняешься въ земномъ поклонѣ передъ нимъ, прося его благословенія. И, не смотря въ его лицо, принимаешь широкое крестомъ его осѣненіе маленькой суховатой рукой, немного отрывистое и рѣзкое. А если взглянуть въ его лицо становится особенно благоговѣйно страшно: немного припухлая, точно дѣтская, верхняя губа, черная маленькая бородка, длинные, волнистые, шелковые черные волосы ниже пояса, слегка раскосые глаза, надвинутый клобукъ съ широкой наметкой. Величайшій постникъ, молитвенникъ, человѣкъ той особой духовной жизни, уже увидѣвшій тѣ высоты и лазурныя, свѣтлыя дали, которыя видимы имъ, этимъ полу-земнымъ людямъ, этимъ ангеламъ во плоти, уже живущимъ не здѣсь.

Особое настроеніе создавалось у меня. Свѣтлою лунной ночью на виноградникѣ, въ шалашѣ, лежа на скамейкѣ и отдыхая отъ службы въ церкви и дневного зноя, задумывался я надъ этой особой тихой жизнью. Истосковалась душа, въ изгнаніи сущая, по этимъ нашимъ бѣлымъ русскимъ обителямъ, по монастырѣ, скитѣ, пустынькѣ, по старцамъ, схимникамъ, по ночной службѣ, «сладкопѣніи», по аромату монастырскаго житія. Здѣсь, вдали отъ полей и лѣсовъ   с в я т о й   Россіи, среди хоть и братскаго, православнаго народа, но не знающаго этой красоты, не вѣдавшаго ея, не видавшаго этихъ бѣлыхъ оградъ и темныхъ келій — здѣсь особенно чувствовалась эта тоска по   р у с с к о й   с в я т о с т и,   чувствовалась такъ остро возможность хоть приблизительнаго, хоть далекаго воспоминанія о ней. Среди сербскихъ монастырей, среди пустыхъ келій и заглохшихъ и запыленныхъ церквей такъ особенно ярко ощущалось это настроеніе, эта монастырская, тихая, благодатная жизнь. Видѣлось, конечно, только свѣтлое и хорошее и недочетовъ не хотѣлось и смотрѣть.

Раннимъ утромъ, до солнечнаго восхожденія, шелъ изъ шалаша, сбивая росу, въ церковь къ утрени. Іеромонахъ сутулой походкой идетъ на колокольню и мѣрными ударами сзываетъ братію въ храмъ. И тянутся черныя тѣни и съ поклонами по сторонамъ и уже стоящему святителю идутъ на клиросы. А стоя на клиросѣ, читая въ этихъ толстыхъ книгахъ каноны, поученія, псалмы и вникая въ эту неизрѣченную глубину православной сокровищницы, озаряясь этимъ благодатнымъ свѣтомъ богодухновенныхъ молитвъ и пѣснопѣній, переживалось то особое чувство полноты церковности, восходилъ на неизвѣданныя высоты православнаго Духа, взиралъ своими немощными, худыми, несовершенными очами въ ликъ Православія.

И часто за время моего пребыванія въ монастырѣ, зайдя въ церковь ранѣе службы или оставаясь тамъ послѣ службы я видѣлъ какъ на клиросѣ стоялъ Святитель съ опущенными рѣсницами и надвинутымъ клобукомъ и долго читалъ и перекладывалъ толстыя книги въ желтыхъ переплетахъ. Его маленькія руки переворачивали страницы шершавой, толстой бумаги и глаза пробѣгали по строкамъ чернаго и краснаго письма и черпали эти сокровища изъ сокровищницы Православныхъ молитвъ. Подолгу, упиваясь стилемъ и образностью этихъ словъ онъ читалъ эти много-много разъ перечитачныя и пропѣтыя строки, пересыпалъ изъ руки въ руку полныя пригоршни самоцвѣтныхъ камней...

Я думалъ: — «вотъ я, приподнимая эту златотканную завѣсу изъ потемнѣвшей отъ времени парчи божественныхъ словъ, заглядывая въ эту глубину духа я трепетно и откровенно познаю и принимаю въ себя эти лучи неземной красоты по своему невѣдѣнію, немощи, полной приверженности къ тяжелой мірской, земной жизни. Это для меня откровеніе то далекое, знакомое, но забытое, почти невѣдомое, это таинственное откровеніе божественныхъ глаголовъ, для меня, для моей ничтожности и грѣховности. Но онъ? Этотъ святитель, величайшій постникъ, молитвенникъ, подвижникъ, этотъ маленькій сутуловатый монахъ, чтó ищетъ въ этихъ книгахъ онъ? Неужели онъ, — въ своихъ молитвенныхъ подвигахъ видящій Божественный Свѣтъ и слушающій неземную ангельскую пѣснь, — неужели онъ ищетъ того же, неужели и ему эти книги откровеніе. И вспоминаю разсказъ объ одномъ разговорѣ съ о. Іоанномъ Кронштадтскимъ. Вопросъ о. Іоанну, «откуда у него эта вѣра»? и отвѣтъ — «отъ частаго служенія литургіи и вседневнаго чтенія Миній, не житій, не Четій-Миній, а богослужебныхъ Миній, службъ нашимъ святымъ, нашимъ праздникамъ. Оттуда вѣра»!

Становилось понятнымъ откуда то особое настроеніе, и столь дорогія еще ранѣе, столь близкія еще издавна эти толстыя книги, стали еще дороже, еще ближе. Стали нужнѣе. Въ нихъ видѣлся не только труднопонимаемый славянскій текстъ витіеватыхъ или простыхъ молитвъ, — въ нихъ видѣлось другое — источникъ крѣпости, источникъ вѣры, радость подлиннаго житія о Господѣ.

Святая Параскева, въ ея монастырѣ, въ глуши холмовъ и перелѣсковъ, избѣгшіе русскіе иноки собрались для служенія православной Красотѣ. Созданная трудомъ и молитвами ихъ обитель засіяла свѣтомъ на всю округу. Въ возгласахъ канонарха, въ сладкопѣніи каноновъ и стихиръ возсіяла огонькомъ православная церковность, та церковность, о которой сказано, что она даетъ судить о томъ, чтó православно и чтó нѣтъ, та сокровищница, полная драгоцѣнныхъ алмазовъ и изумрудовъ.

Я началъ съ этой русской обители. Съ нея именно потому, что въ ней впервые послѣ нѣсколькихъ лѣтъ изгнанничества я снова обрѣлъ потерянную красоту православнаго русскаго Богослуженія. Стояніе на клиросѣ въ храмѣ святой Пятницы, чтеніе въ этихъ дивныхъ книгахъ, звукъ послѣднихъ стиховъ, прологъ, поученіе изъ патериковъ, вечерняя молитва, рокочущій голосъ чтеца — все это вернуло меня къ русской Богослужебной красотѣ нашихъ обителей. Напомнила мнѣ такъ много, много изъ потеряннаго въ Россіи.

И главное это — эти толстыя книги; онѣ меня вернули къ нѣкоторымъ мыслямъ. Какъ это странно иногда случается, часто совершенно неожиданно, нѣкоторыя вещи и обстоятельства заставляютъ сдѣлать и начать думать снова о томъ, о чемъ хоть и хотѣлось, но почему то не умѣлось и не удавалось. Такъ вотъ и теперь появилось то особое настроеніе въ переживаніи церковнаго богослуженія и особенно въ отношеніи къ церковнымъ пѣснопѣніямъ, появились, казалось, забытыя чувства, о которыхъ мнѣ хочется Вамъ, друзья, сказать нѣсколько словъ.


«У Сиѳа также родился сынъ, и онъ нарекъ ему имя: Еносъ; тогда начали призывать имя Господа» (Быт. 4, 26). Какими жуткими и въ тоже время простыми, кажутся эти слова. «Тогда начали призывать имя Господа». До этого первые люди не призывали Господняго имени, послѣ грѣхопаденія, впервые при Еносѣ началось общественное славленіе Бога. При немъ м. б. родились первыя молитвы, впервые возникло богослуженіе. Намъ страшно это простое, спокойное, жуткое повѣствованіе Библіи, намъ, если мы не отрѣшимся отъ нашей теперешней обстановки, отъ нашего религіознаго сознанія. Ибо мы, обладающіе богатствомъ молитвъ и обрядовъ, мы себѣ съ трудомъ представляемъ это первое призываніе имени Господняго. Наше сознаніе оцерковленнаго человѣка не можетъ себѣ ясно представить мертвой нецерковной жизни.

И на всемъ протяженіи ветхозавѣтной исторіи іудейства мы находимся подъ этимъ гнетомъ мертвенной, безжизненной, не церковной религіозности. Церковь не творческая, не имѣющая въ себѣ силы, не обладающая живительнымъ Источникомъ. И такъ до Рождества Спасителя.

«Процвѣла есть пустыня, яко кринъ, Господи, языческая неплодящая Церковь пришествіемъ Твоимъ, въ ней же утвердися мое сердце» (кан. 2 гл., ирм. 3 п.).

«Жезлъ въ образъ тайны пріемлется, прозябеніемъ бо предразсуждаетъ священника. Неплодящей же прежде Церкви, нынѣ процвѣло древо Креста въ державу и утвержденіе» (кан. 8 гл., ирм. 3 п.) — такъ поетъ пѣснописецъ. За мертвой, неплодящей Церковью явилась Церковь Христова, еже есть Столпъ и Утвержденіе Истины (stilos kai Edraioma tis alytheias), Невѣста Христова, Церковь, утвержденная «на камени заповѣдей», на камени иже «бысть во главу угла», и «иже есть Христосъ», «паче коего нѣсть ни свята, ни праведна», Святая Христова, Единая, Апостольская, Соборная Церковь, Тѣло Его Святое, залогъ спасенія всѣхъ насъ. Въ ней, и только въ ней, вѣруемъ мы, наше спасеніе, только въ переживаніи церковности; а церковность есть жизнь и какъ всякая жизнь недоступна разсудку и эта жизнь въ Духѣ и критерій правильности этой жизни — Красота. «Да, есть особая Красота», — говоритъ о. Павелъ Флоренскій, — «духовная и она неуловимая для логическихъ формулъ, есть въ тоже время единственно вѣрный путь... Знатоки этой красоты старцы духовные "мастера художества изъ художествъ"...»

Наши святые угодники, преподобные и святители, просіявшіе подвигами своего житія у Господа, они создали намъ эту красоту, они наполнили церковную ризницу этимъ богатствомъ, этими безцѣнными дарами, возрастили мотитвенные крины сего духовнаго вертограда.

«Отцы пустынники и жены непорочны...»

Отъ нихъ у насъ это дивное наслѣдіе, черезъ длинный рядъ вѣковъ, черезъ всю исторію нашей Церкви сохранено намъ это богатство.

То дерзновенное, то самое большое и святое, что у человѣка есть, — это его обращеніе къ Богу, это тѣ слова, которыя онъ наединѣ говоритъ Самому Богу, тѣ несовершенныя и блѣдныя словесныя изображенія своей вѣры и любви къ Богу, которые онъ смиренно, но и дерзновенно предноситъ Престолу Всевышняго и полагаетъ Подножію Его. И они, эти «словеса чистыя», сохраненныя намъ грѣшнымъ, молитвы Самимъ Богомъ внушенныя и навѣянныя тихимъ помавеніемъ Голубиныхъ Крилъ Духа Жизни Подателя и Утѣшителя, сложенныя изъ самаго сердца — эти святыя слова сохранены намъ въ тѣхъ особыхъ, чудныхъ, таинственныхъ книгахъ.

Не съ нашей человѣческой логикой подходить надо къ нимъ, къ этимъ хранилищамъ Духа Истины, а съ чувствомъ особой смиренной вѣры.

«Не мудростью и богатствомъ да хвалится смертный своимъ, но вѣрою Господнею православно взывая Христу Богу и поя присно: на камени Твоихъ заповѣдей утверди мя Владыко» (кан. 1 гл., ирм. 3 п.).

Не какъ къ простой книгѣ надо подходить къ ней, не къ простому печатному слову, не мимоходомъ, какъ ко всякой книгѣ. Не такъ! а смиренно, съ склоненной головой, съ огарочкомъ ярой, восковой свѣчи трепетною рукою раскрываю я огромную толстую книгу, лежащую на потертомъ, кожей обтянутомъ аналоѣ. Въ головѣ мрачныя мысли, въ сердцѣ тоска по чему то неизвѣданному, въ душѣ выжженная пустота, выжженная житейской заботой и смутой. Съ трудомъ я различаю передъ собою слѣповатый текстъ. Руки трепетно перелистываютъ листъ за листомъ... Мысль остановилась... Не думается ни о чемъ. Я не воспринимаю смысла читаемаго. Непонятный славянскій текстъ. Прыгаютъ жирныя черныя и красныя строки и мелькаютъ завитыя начальныя заставки. Толстый, свиной кожи переплетъ съ тисненіемъ, полустертый золотой налетъ.

«Канонъ творенія Кѵр-Іоанна, стихира, слава, подобенъ Доме Ефраѳовъ, и нынѣ» и т. д. и все мелькаютъ на каждой страницѣ безъ порядка, кажется, и счета. И непонятенъ мнѣ этотъ языкъ, страшна мнѣ эта Минія съ шершавыми листами, закапанными воскомъ. Сколько рукъ перелистывало эту святыню, сколько глазъ пробѣжало по этимъ строкамъ, сколько службъ было пропѣто по ней...

Подымаю кверху голову и смотрю сквозь тусклое окно на загорающіяся звѣзды въ небѣ. Передъ окномъ качается вѣтка съ золотыми листьями; на небѣ вспыхиваютъ огоньки. Тихое, полудремотное состояніе, и полузакрывъ глаза, смотрю на огромный Ликъ Спасителя, темный, съ большими, большими глазами — стараго письма Спасъ Мокрая Борода, и отъ лампады огонекъ и лучъ играетъ на немъ. Тихо. Тихо.

И со старинныхъ иконъ, съ покоробившихся досокъ, смотрятъ лики. Наклоненныя въ сторону фигуры, большіе выпуклые лбы, завитыя бороды, яркія краски, кресчатыя ризы. Въ святительскихъ омофорахъ, въ мантіяхъ и схимническихъ аналавахъ, въ простомъ иноческомъ одѣяніи. Угодники Божіи, постники, подвижники, молитвенники, скорые заступники, «сограждане ангеловъ» [1], какъ называетъ ихъ церковная пѣснь, святые, создавшіе для насъ богослужебную письменность, творцы этихъ пѣснопѣній и молитвъ, вписавшіе свои богатые дары Духа въ эту толстую книгу и сами сподобившіеся молитвъ и службъ.

Изо дня въ день, число за числомъ, на каждой страницѣ этой Миніи, стоятъ эти службы святымъ.

Озаренные благодатію Духа Святого, укрѣпившіе себя въ постническихъ и молитвенныхъ подвигахъ, они движимые этой Божественной силой слагали изъ сердца своего эти словеса разумѣнія.

«Слова молитвенныя суть молитвенныя изліянія изъ сердецъ Святыхъ мужей и женъ, исторгавшіеся, когда Духомъ Божіимъ движимы они изрекали предъ Богомъ желанія сердца своего. Въ нихъ заключенъ духъ молитвенный; симъ же духомъ преисполнишься и ты, если будешь прочитывать ихъ, какъ должно, какъ духъ какого-нибудь писателя сообщается тому, кто читаетъ его съ полнымъ вниманіемъ» — такъ говоритъ еп. Ѳеофанъ, затворникъ Вышенскій [2]. И дальше поучаетъ онъ:

«Внезапные порывы значатъ, что молитва начала водворяться въ сердце и наполнять его...»

И слова этихъ книгъ не простыя слова, — они навѣяны Духомъ Святымъ, Имъ вдохновлены. И страшно становится при этой мысли, страшно своей немощи и ничтожности и вникая въ слова сіи дерзаешь проникать въ эти Божественные Глаголы. Не не умомъ, конечно, не мудростью, не тщаніемъ ума своего, а порывомъ сердца, душею.


Переворачиваю листъ книги. День за днемъ идутъ передъ глазами праздники, дни Святыхъ, преподобныхъ, мучениковъ, чтимыхъ иконъ Божіей Матери и каждому посвящены свои пѣснопѣнія и всѣ они передъ глазами, все житіе ихъ отпечатлѣлось въ этихъ страницахъ. Вся творческая жизнь, результатъ всей созидательной работы Церковнаго Духа Красоты запечатлѣлись въ сихъ «подобнахъ», «стихирахъ» и пр. Длинная нить прекрасныхъ жемчужинъ, нанизанныхъ благоговѣйной рукой студійскаго инока, подобранныхъ по оттѣнку, цвѣту, красотѣ, одна къ другой, сверкающихъ матовымъ блескомъ, и дальше идетъ какой нибудь канонъ, твореніе Кѵръ-Косьмы, его же краестрочіе ossana Christos eulogimenos Theos; и представляется греческій дивный текстъ, написанный стихами, такъ что каждая начальная буква строки даетъ акростихъ, полный глубокаго смысла, — краестрочіе канона, — текстъ въ такомъ видъ, къ сожалѣнію, не сохранившійся въ славянскомъ переводѣ. И дальше какъ нѣкіе изумруды сіяютъ загадочнымъ бездоннымъ свѣтомъ, догматики, — полные бездоннаго догмагическаго смысла, какъ алмазъ отточенные тропари и т. д. И всѣ эти груды самоцвѣтныхъ камней сіяютъ мнѣ изъ черныхъ и красныхъ строчекъ...

Я всматриваюсь въ службу святому (11 октября). Святительское облаченіе, на иконѣ его, стариннаго письма, горящій взглядъ устремленъ къ Источнику Живота Вѣчнаго. Лицо его все заклеймлено позорными стихами, выжженными нечестивыми иконоборцами за его стойкость и приверженность къ поклоненію св. иконамъ, — за то и прозванный — «Начертанный» — Ѳеофанъ Исповѣдникъ и творецъ каноновъ, митрополитъ Никейскій. Еще инокомъ Лавры св. Саввы Освященнаго, начавшій подвизаться въ сложеніи стиховъ духовныхъ, возлюбившій паче всего писаніе каноновъ, создавшій дивные образцы ихъ.

«Положи, Господи, Твоей Церкви утвержденіе, пребывати въ вѣкъ вѣка непреложной отъ смятенія ересей» (1 тр. 5 п. канонъ 6 нед. правосл. гл. 4), — такъ взываетъ Начертанный Святитель послѣ водворенія въ Церкви мира послѣ иконоборческой ереси.

И тотъ же Ѳеофанъ Творецъ написалъ дивный канонъ Благовѣщенію. Кто не знаетъ этого прекраснѣйшаго канона — этого умилительнаго діалога Пречистой Дѣвы съ Гавріиломъ.

Онъ же написалъ канонъ на погребеніе и слышится изъ устъ его кондакъ «Со Святыми упокой...»

Еще нѣсколько страницъ дальше и служба другому величайшему Святому Православному, Святителю, узрѣвшему Пречистую Дѣву и сложившему Ея Божественную Похвалу.

«Украшенъ добродѣтельми Косьмо», — поетъ ему Церковь и взываетъ — «радуйся, отче пребогате!»

«Отче пребогате!» Есть ли точнѣе и вѣрнѣе опредѣленіе ему. Тоже инокъ лавры св. Саввы, совоспитанникъ величайшаго Дамаскина и его сподвижникъ, іерусалимскій инокъ, епископъ Маіумскій, сосудъ божественныя благодати.

Кѵръ-Косьма, чье имя заставляетъ трепетно сжиматься сердце и съ особымъ благоговѣніемъ читать творенія его духа. Косьма, написавшій каноны почти на всѣ двунадесятые праздники, величайшимъ святымъ, сложившій дивную пѣснь, выше коей по простотѣ и глубинѣ нѣтъ да и не создать:

«Честнѣйшую херувимъ и славнѣйшую безъ сравненія серафимъ, безъ истлѣнія Бого-Слова родшую, Сущую Богородицу, Тя величаемъ» — возносится пѣснь отъ нашихъ несовершенныхъ словесъ — Пречистому Имени Всесвятой Дѣвы и Матери.

Божественный Косьма, понимая всю немощь своихъ слабыхъ словъ и понятій, смиренно поетъ Богоматери въ день Рождества Ея Безплотнаго Сына:

«Любити убо намъ яко безбѣдное страхомъ удобѣе молчаніе, любовью же Дѣво пѣсни ткати спротяженно сложенныя, неудобно есть: но и Мати, силу, елико есть произволеніе даждь» (кан. Р. X. гл. 1, ирм. 9 п.).

Вообще особенно трогательно преклоненіе и благоговѣйное почитаніе памяти Честнѣйшей Херувимъ у Косьмы Маіумскаго. Смиренно, со сладкопѣніемъ Церковь наша поетъ Ей въ день Святыхъ Богоявленій:

«Недоумѣетъ всякъ языкъ благохвалити по достояніи, изумѣваетъ же умъ и премірный пѣти Тя, Богородице».

«Обаче благая сущи, вѣру пріими, ибо любовь вѣси божественную нашу, Ты бо христіанъ еси Предстательнице, Тя величаемъ» (кан. Богояв. гл. 2 ирм. п. 9).

На каждой утрени мы поемъ предъ иконой Пречистой «Честнѣйшую Херувимъ» ибо въ этомъ величаніи въ пѣсняхъ Богородицы и Матери Свѣта — наивысшая похвала отъ устенъ нашихъ Ей. Сама Пречистая явилась Косьмѣ и указала на эту пѣснь, какъ наиболѣе Ей пріятную и Ея любимую. И за нимъ поемъ и мы.

Въ Канонѣ Успенія сколько дивныхъ мѣстъ, сколько сыновняго рыданія слышимъ мы у Косьмы, вмѣстѣ съ осиротѣвшими апостолами. Этимъ лѣтомъ въ день Успенія стоялъ я въ алтарѣ Хоповской Церкви. Кончалась утреня. Запѣли монашки свѣтиленъ: (Подобенъ: Небо звѣздами:) «Апостоли отъ конецъ совокупльшеся здѣ, въ Геѳсиманійстѣй веси погребите тѣло Мое: и Ты Сыне и Боже Мой пріими Духъ Мой».

Переливчато и грустно, моремъ бездонной тоски и скорби за оставляемый міръ звучали эти слова въ стройномъ кіевскомъ распѣвѣ. Монашескіе голоса тонули въ родномъ хоповскомъ храмѣ.

Замолкало сопрано: «и Ты Сыне и Боже Мой пріими Духъ Мой»... тонули послѣдніе слова.

Мелькаютъ страницы, пестрятъ строки и имена чередуясь одно за другимъ вѣнчаютъ божественные глаголы. Длинный рядъ ихъ, сонмъ ихъ: Іоаннъ Монахъ, Леонтій маистръ, Павелъ Аморейскій, Анатолій и т. д. Все просіявшіе угодники, сослужащіе Господу съ ангельскими воями, «постническое сословіе» [3] и воспѣвающіе Ему и Царицѣ Небесной славословныя пѣсни.

Служба покрову Пресвятыя Богородицы и въ этотъ же день память одного изъ дивныхъ и пречудныхъ святыхъ. Воистину «красота церковная» какъ его величаетъ въ кондакѣ Святая Церковь.

Громадный Цареградскій Храмъ Святыя Божія Премудрости — Софіи Освѣщенный огнями горитъ онъ и иконы, мозаики, лики святыхъ и Богоматери сіяютъ со стѣнъ его. Вечернее служеніе идетъ въ церкви. Vasilevs, патріархъ, дворъ, весь сонмъ правителей присутствуютъ и внимаютъ сладкопѣнію пѣвцовъ съ клироса; тамъ среди пѣвцовъ и чтецовъ стоитъ смиренно юный чтецъ, невидный, безгласный, преслѣдуемый и гонимый всѣми зазнавшимися придворными святѣйшаго патріарха, терпящій насмѣшки и постоянные укоры отъ своихъ злобствующихъ сотоварищей. Его незнающаго пѣть, ради посрамленія его передъ всѣми, выталкиваютъ они на середину амвона и заставляютъ пѣть одного предъ всѣмъ собравшимся людомъ и царемъ. Смущенно стоитъ онъ одинъ посреди и молча переживаетъ свой позоръ. Надъ храмомъ Святыя Софіи повисла жуткая, давящая тишина. И вотъ посрамленный, поруганный всѣми кроткій Романъ, любимецъ патріарха Евфимія, подъ градъ насмѣшекъ, укоровъ униженія, закрывъ лицо руками старается скорѣе смѣшаться на клиросѣ среди своихъ недоброжелателей.

И потомъ всю ночь, въ своей келіи, въ давящей, душной тишинѣ патріаршаго дворца, предъ иконой Пречистой стоитъ юный Романъ и въ горячей молитвъ къ Владычицѣ умоляетъ Ее и заливаетъ въ молитвенномъ восторгѣ всю горечь незаслуженной обиды и боль сегодняшняго позора.

И вотъ изможденному во снѣ забывшемуся Роману является Пречистая Дѣва и въ рукахъ своихъ держа длинный свитокъ съ Божественными Глаголами, даетъ его юному чтецу и влагаетъ его въ уста ему. И проглатываетъ Романъ длинный свитокъ, какъ греческое житіе его называетъ kontakion. И исполнился онъ дивной силы.

Снова на слѣдующій день въ громадномъ храмѣ Софіи идетъ утреня и снова синклитъ и священство стоятъ внимая искусству патріаршихъ пѣвцовъ. И снова подъ градъ насмѣшекъ и злорадныхъ выпадовъ принуждаемъ итти съ клироса юный Романъ.

Тишина повисла подъ громаднымъ какъ небо куполомъ храма; и вотъ, о чудо! Дивный, грудной голосъ запѣлъ Божественную мелодію и слова, переливаясь звономъ серебряныхъ колокольчиковъ таютъ въ полумракѣ громаднаго храма:

— «Дѣва днесь Пресущественнаго раждаетъ и земля вертепъ Неприступному приноситъ: Ангелы со пастырьми славословятъ, волсви же со звѣздою путешествуютъ: насъ бо ради родися Отроча младо предвѣчный Богъ».

О, предивный и пречудный Сладкопѣвче Романе.

И за этимъ скромнымъ и смиреннымъ образомъ встаетъ другой — величайшій православный художникъ, столпъ истинной вѣры — св. Іоаннъ Дамаскинъ. По значенію своему фигура все затмѣвающая, заслонившая своимъ величіемъ всѣхъ. Это тотъ, кого Церковь уподобляетъ съ Давидомъ, — «наставникъ православія», «учитель благочестія и чистоты», «свѣтильникъ вселенной», тотъ, кто Церковь Святую уяснилъ пѣснями. («Ecclesiae sanctae lumen» — западная Церковь). Также какъ и Косьма, ушедшій отъ міра и прелестей, расточившій богатство, «давшій Богу взаймы», какъ говоритъ пѣсня церковная, и въ лаврѣ св. Саввы слагавшій свои пѣснопѣнія, украшавшій твореніями своими сокровищницу. Онъ сложилъ весь кругъ седмичнаго Богослуженія, создалъ осьмогласное пѣніе, величайшій художникъ слова и духа, онъ и борецъ за святыя иконы, за вѣру православную. Онъ обличалъ «Несторіево раздѣленіе, Севирово сліяніе, единовольное пребезуміе» сопротивникъ еретиковъ и враговъ Христовыхъ, святой навѣки связавшій себя съ пречуднымъ именемъ Богоматери Троеручицы. Въ его дивныхъ догматикахъ вся полнота церковнаго ученія. По нимъ лучше нежеле по ученымъ догматическимъ трактатамъ постигается сокровенный смыслъ Божественныхъ Тайнъ.

Вся исторія Христовой Церкви, все теченіе православной Красоты связано съ ними — этими угодниками и житіемъ ихъ. И идутъ они передо мной эти иконописные лики, цѣлый сонмъ этихъ духоносныхъ иноковъ, схимниковъ, святиталей. Изъ Ѳивейской и Нитрейской пустыни, изъ Іерусалима, Синая, Палестины и изъ Студійскаго монастыря. Тѣ, что «проидоша въ милотехъ и въ козіихъ кожахъ, лишени, скорбяще, озлоблени; ихъ же не бѣ достоинъ   в е с ь   міръ, въ пустынехъ скитающеся и въ горахъ и въ вертепахъ и въ пропастехъ земныхъ» (Евр. 11, 37-38).

Отъ радости міра ушедшіе для познанія не мірской жизни, для лицезрѣнія не этого, не земного свѣта. Ушедшіе для молитвы за этотъ міръ; «отъ мірской жизни къ міровой». Въ молитвахъ и пѣснопѣніяхъ познавшіе невещественную красоту и намъ ее завѣщавшіе. Возрастившіе своими благоговѣйными трудами вертоградъ истиннаго богопознанія, дивные «молитвенные крины» отраженіе невещественнаго міра горней славы. «Радуйся, Египте вѣрный, радуйся Ливіе преподобная, радуйся Ѳиваида избранная; радуйся всякое мѣсто и граде и страно, воспитавшая гражданы Царства Небеснаго, и сихъ въ воздержаніи и трудѣхъ возростившая, и совершенныя мужи желаній Богу показавшая. Сіи свѣтила душъ нашихъ явишася; сами, чудесъ зарею и дѣлъ знаменьми, просіяше мысленно во вся концы, къ тѣмъ возопіимъ: отцы всеблаженіи, молите спастися намъ». (Пятокъ сырный. Стихира на «Господи воззвахъ», гл. 8).

Изъ загадочной Византіи, обвѣянной прянымъ и тяжелымъ ароматомъ своихъ дворцовъ и монастырей. Византія, чья исторія сплошная златотканная парча изъ дивныхъ цвѣтовъ и шелковъ, усѣянныхъ каменьями. Насыщенная сгущеннымъ воздухомъ богословскихъ споровъ, самыхъ ужасныхъ богоотступныхъ ересей и самой чистаго, адамантоваго православія. Византія — колыбель православія, выростившая духъ чистаго Христова ученія и создавшая эту сокровишницу красоты. Византія — второй Римъ, послѣ котораго будетъ всего лишь одинъ третій, а четвертому не быти.

Третій Римъ, Царственный Градъ, Москва. Святая Русь. Послѣ Палестины, гдѣ все обвѣяно этой атмосферой святости и святымъ воспоминаніемъ Христовыхъ страданій, и справедливо носящей имя «Святой» Земли, — послѣ нея всего лишь одна Земля — Россія дерзнувшая назваться святой. Она сохранила въ себѣ, въ сердцѣ своемъ выстрадала и выносила православное сіяніе ученія Христова. Послѣдній Римъ.

На всемъ просторѣ Святой Руси создавалось и воспитывалось поклоненіе этой красотѣ, духъ настоящей православной церковности. Кіевскія пещеры, Соловки, Валаамъ, Макарьевъ, Кирилловъ, Саровъ, Оптина. Какія все имена то! Отсюда знаменитые, вѣковые, знаменные и кіевскіе распѣвы. Здѣсь по этимъ обителямъ нашимъ продолжалось нашими боголюбивыми иноками собраніе и украшеніе сокровищницы Слова и Духа — церковной ризницы. Къ принятымъ отъ Византіи стихамъ и молитвамъ добавлялись все новыя и новыя молитвы, русская музыкальная душа переработала заунывный, воющій напѣвъ грековъ, создала свою церковную музыку. Честные отцы, «собесѣдники ангеловъ», боголюбезные иноки стяжавшіе въ сердцѣ своемъ Бога, оставили намъ творенія духа своего, они дополнили эти толстыя книги, трудолюбивою рукою вписывая въ нихъ сокровенные словеса своихъ молитвъ Богу, навѣянныхъ самимъ Утѣшителемъ, — и Церковь каждодневно въ протяженіи цѣлаго года, вспоминая ихъ святую память, поетъ ихъ Богу. Оживаютъ черно-красныя строки и изъ мертвыхъ славянскихъ буквъ возносятся какъ дымъ кадильный ко Господу слова хваленія и воскликновенія: «Ты моя крѣпость, Господи, Ты моя и сила...»


Я оторвался отъ книги. Поднялъ глаза и снова встрѣтился съ испытующимъ взглядомъ Спасителева Лика. Красная лампадка бросала отблескъ на Него. Хотѣлось молча долго-долго смотрѣть на Него и въ этомъ порывѣ забыть все, замолкнуть и застыть. За окномъ качалась золотая вѣтка. Душа была переполнена такихъ разнообразныхъ чувствъ. Полнота переполнила ее.

Не просто писались эти слова. Съ особой громадной подготовкой, съ духовнымъ напряженіемъ приступалъ инокъ къ своему подвигу стихосложенія. Упорнымъ постомъ и молитвеннымъ подвигомъ доходилъ честной отецъ до того состоянія особаго озаренія духа своего и только тогда съ полнѣйшимъ смиреніемъ и сознаніемъ своей грѣховности начиналъ онъ свое послушаніе о Господѣ. Упорнымъ постомъ начинали Рублевъ и Діонисій свои иконописные подвиги и послѣ сокрушенной молитвы изъ-подъ кисти ихъ выходили эти дерзновенныя изображенія лика Спасителя, Богоматери и безплотныхъ Силъ — цѣлыя философскія системы, догматы Православія. Икона, какъ сказалъ одинъ нашъ профессоръ, это уже не искусство, а иная дѣйствительность. Такъ и пѣснопѣнія, вышедшія изъ глубины сердца иноческаго — эти пѣснопѣнія и молитвы уже не простые слова. Эта уже иная дѣйствительность. Церковь ихъ признала своими, Церковь повторяетъ ихъ сокровенный смыслъ на каждомъ богослуженіи, устами Церкви возносимые къ Богу они являются словами не этой дѣйствительности, содержаніе ихъ не обычная человѣческая истина, а Богодухновенная полнота церковнаго богопознанія. Это особенно ясно видно въ такъ называемыхъ «анатоліевыхъ» стихирахъ на «Господи воззвахъ», создавшихся въ періодъ наиожесточеннѣйшихъ богословскихъ христологическихъ споровъ несторіанъ, монофизитовъ и моноѳелитовъ, или божественныхъ догматиковъ Іоанна Дамаскина. Эти послѣдніе, нарочито, при сравненіи ихъ съ учеными догматическими опредѣленіями, хотя бы того же Іоанна Дамаскина «Ekdosis akrivis tis orthodoxou pisteos» — по полнотѣ своей и точности и выше и сильнѣе. «Въ Церкви все чудо — говоритъ о. Павелъ Флоренскій, — и таинство — чудо, и водосвятный молебенъ — чудо, и каждая икона — чудо, и каждое пѣснопѣніе, — не что иное какъ чудо. Да все чудо въ Церкви, ибо все что ни есть въ ея жизни, благодатно, а благодать Божія и есть то Единственное, что достойно имени "чудо"».

Вѣрно! И правы тѣ наши ученые богословы, которые говорятъ о необходимости разработки литургическаго богословія, т. е. систематизаціи богословскихъ идей нашего богослуженія; а вѣдь именно тутъ живое самосознаніе Церкви ибо «богослуженіе есть цвѣтъ церковной жизни и вмѣстѣ съ тѣмъ корень и сѣмя ея» [4].

Какая бездонная глубина, какое широкое поле для изслѣдованія и изученія нашего православія, неимѣющей своей православной методологіи изслѣдованія. Создаваясь въ противовѣсъ протестанскимъ и католическимъ ученымъ трудамъ наша богословская наука въ большинствѣ случаевъ была построена соотвѣтственно этимъ системамъ и оперировала съ матеріаломъ и методами не чисто православными. Результатъ же церковной жизни, плодъ православнаго богосознянія, выразившійся единственно въ этихъ книгахъ, онъ лежитъ подъ спудомъ, онъ неизвѣстенъ намъ. Онъ похороненъ въ неизвѣстныхъ и страшныхъ на видъ, непонятныхъ свѣтскимъ людямъ, толстыхъ Миніяхъ и Тріодяхъ на клиросахъ церквей и монастырей и только боголюбивымъ инокамъ они открыты и только въ душѣ смиренно ищущей ихъ свѣта и красоты они распускаются дивнымъ криномъ неизрѣченнаго по глубинѣ смысла.

Не знаемъ мы ихъ, не хотимъ знать. Не понимаемъ мы славянскаго языка и не разумѣемъ читаемаго въ церкви.

Смиренно, со тщаніемъ постараемся проникнуть въ чудесную глубину этихъ книгъ и поискать въ нихъ то прекрасное, Божественное Откровеніе, тѣ глаголы вѣчной жизни.

«Не мудростью и богатствомъ да хвалится смертный своимъ, но вѣрою Господнею, православно взывая Христу Богу...»

Заканчивая свою статью, я надѣюсь, что мы сумѣемъ познать и понять красоту нашихъ богослужебныхъ пѣснопѣній и что наши страшныя на видъ и непонятныя книги станутъ намъ близкими и источниками познанія подлиннаго бытія о Господѣ и любви къ Православію и нашему Церковному Искусству.

Хочется приникнуть въ глубокомъ земномъ поклонѣ къ землѣ предъ ликомъ Нерукотвореннаго Спаса съ горячей, смиренной и дерзновенной молитвой о томъ, чтобы сподобиться намъ всѣмъ войти въ этотъ вертоградъ духовный и эти взрощенные боголюбивыми отцами молитвенные крины лицезрѣть своими несовершенными очами и пережить эту радость хотя бы отдаленной отблеска и сіянія немеркнущаго свѣта. Ибо мы немощны. И дай Богъ сподобиться намъ хоть отдаленнаго отблеска и въ немощи нашей взывать:

«Велій еси Господи и чудна дѣла Твоя и ниедино же слово довольно будетъ къ пѣнію чудесъ Твоихъ».

Константинъ Кернъ студентъ Богосл. фак.       

Бѣлградъ С.Х.С., 4 января 1924 года.

День памяти преподобнаго отца нашего Ѳеоктиста игумена иже въ Кукумѣ Сикелійстѣмъ и соборъ святыхъ седмидесяти апостолъ.

Примѣчанія:
[1] Стихира св. Павлу Ѳивейскому.
[2] Еп. Ѳеофанъ, «Невидимая брань», стр. 196.
[3] Стихир. св. Серафиму Саровскому.
[4] о. П. Флоренскій, «Столпъ и утвержденіе истины», стр. 298.

Источникъ: Константинъ Кернъ. Крины молитвенные. // «Странникъ». Богословскій журналъ. Новое изданіе кружка студентовъ имени Св. Іоанна Богослова. — Бѣлградъ: Русская Типографія, 1924. — №1. (Май). — С. 32-45.

/ Къ оглавленію раздѣла /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0